Неточные совпадения
Он был очень беспокоен, посылал о ней справляться. Скоро узнал он, что болезнь ее не опасна. Узнав, в свою очередь, что он об ней так тоскует и заботится, Соня прислала ему записку, написанную карандашом, и уведомляла его, что ей гораздо
легче, что у ней пустая,
легкая простуда и что она скоро, очень скоро, придет повидаться с ним
на работу. Когда он читал эту записку,
сердце его сильно и больно билось.
— Во-первых,
на это существует жизненный опыт; а во-вторых, доложу вам, изучать отдельные личности не стоит труда. Все люди друг
на друга похожи как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезенка,
сердце,
легкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною березой.
Чтобы с
легким сердцем напиться из такой бочки и смеяться, мой мальчик, хорошо смеяться, нужно одной ногой стоять
на земле, другой —
на небе.
Так вот перед такими-то все-таки
сердцу легче: несмотря
на всю их аккуратность и добросовестность, все-таки даю им самый законный предлог бросить рассказ
на первом эпизоде романа.
Он прижал ее руку к груди и чувствовал, как у него бьется
сердце, чуя близость… чего? наивного, милого ребенка, доброй сестры или… молодой, расцветшей красоты? Он боялся, станет ли его
на то, чтоб наблюдать ее, как артисту, а не отдаться, по обыкновению,
легкому впечатлению?
Он жадно пробегал его, с улыбкой задумался над нельстивым, крупным очерком под пером Веры самого себя, с
легким вздохом перечел ту строку, где говорилось, что нет ему надежды
на ее нежное чувство, с печалью читал о своей докучливости, но
на сердце у него было покойно, тогда как вчера — Боже мой! Какая тревога!
На стоянках лошади хрустели сеном, а они питались всухомятку, чем попало, в лучшем случае у обжорных баб, сидящих для тепла кушаний
на корчагах; покупали тушенку, бульонку, а иногда серую лапшу
на наваре из осердия, которое продавалось отдельно:
на копейку —
легкого,
на две —
сердца, а
на три — печенки кусок баба отрежет.
Это все равно, как если, когда замечтаешься, сидя одна, просто думаешь: «Ах, как я его люблю», так ведь тут уж ни тревоги, ни боли никакой нет в этой приятности, а так ровно, тихо чувствуешь, так вот то же самое, только в тысячу раз сильнее, когда этот любимый человек
на тебя любуется; и как это спокойно чувствуешь, а не то, что
сердце стучит, нет, это уж тревога была бы, этого не чувствуешь, а только оно как-то ровнее, и с приятностью, и так мягко бьется, и грудь шире становится, дышится
легче, вот это так, это самое верное: дышать очень легко.
И вот его
сердце вспыхнуло огнем желания спасти их, вывести
на легкий путь, и тогда в его очах засверкали лучи того могучего огня…
Сердце Пустотелова радостно бьется в груди: теперь уж никакой неожиданности опасаться нельзя. Он зорко следит за молотьбой, но дни становятся все короче и короче, так что приходится присутствовать
на гумне не больше семи-восьми часов в сутки. И чем дальше, тем будет
легче. Пора и отдохнуть.
На деревенском выгоне ставят столы и раскладывают
на них жареную баранину, ватрушки и пироги с бараньим
сердцем [Разумеется, не одно
сердце, но
легкие, печенка, почки, мозги, языки, губы и уши.], ставят жбаны с пивом, сваренным
на складчину, да вино зеленó, покупное
на общие деньги.
— Фленушка!.. Знаю, милая, знаю, сердечный друг, каково трудно в молодые годы
сердцем владеть, — с тихой грустью и глубоким вздохом сказала Манефа. — Откройся же мне, расскажи свои мысли, поведай о думах своих. Вместе обсудим, как лучше сделать, — самой тебе
легче будет, увидишь… Поведай же мне, голубка, тайные думы свои… Дорога ведь ты мне, милая моя, ненаглядная!.. Никого
на свете нет к тебе ближе меня. Кому ж тебе, как не мне, довериться?
Не с
легким сердцем шел я
на это свидание, не предаваться радостям взаимной любви предстояло мне; мне предстояло сдержать данное слово, исполнить трудную обязанность.
При этом замечательно следующее обстоятельство: врач, решившись
на самоубийство, сумел бы
легче, чем кто-либо другой, выбрать себе наиболее безболезненную смерть;
на деле же оказывается, что в самоубийствах врачей поразительно часто фигурируют, напротив, самые мучительные способы: отравление стрихнином, серною и карболовою кислотами, прокол
сердца троакаром и т. п.
Нужно прийти, вырвать его из этого темного, вонючего угла, пустить бегать в поле, под горячее солнце,
на вольный ветер, и
легкие его развернутся,
сердце окрепнет, кровь станет алою и горячею.
Малый человек и нуждается, хлебца нет, ребяток сохранить нечем,
на вострой соломке спит, а все в нем
сердце веселое,
легкое; и грешит и грубит, а все
сердце легкое.
Замечу еще черту: несмотря
на ласковость и простодушие, никогда это лицо не становилось веселым; даже когда князь хохотал от всего
сердца, вы все-таки чувствовали, что настоящей, светлой,
легкой веселости как будто никогда не было в его
сердце…
Сердце непременно отзовется
легким биением
на такой взгляд.
Прежняя восторженность
на лице Александра умерялась
легким оттенком задумчивости, первым признаком закравшейся в душу недоверчивости и, может быть, единственным следствием уроков дяди и беспощадного анализа, которому тот подвергал все, что проносилось в глазах и в
сердце Александра.
Конечно,
легче было бы распечатать письмо и
на конце четвертой странички прочитать, от кого оно, нежели отгадывать. Без сомнения. Отчего же все делают подобные гадания над письмом? Это — тайна
сердца человеческого, основанная, впрочем,
на том, что лестно человеку признать себя догадливым и проницательным.
И шли эти люди, в чаянье
на ратницкий счет"страны света"увидать, шли с
легким сердцем, не зная, не ведая, куда они путь-дороженьку держат и какой такой Севастополь
на свете состоит, что такие за «ключи», из-за которых сыр-бор загорелся.
Что говорили они в это время — было тайною, но Ольга Николаевна выходила из дома Ираиды Степановны, как и другие, искавшие там утешения, с
легким сердцем и спокойствием
на душе.
Вот что забавляло теперь этого человека. Анна Гавриловна очень хорошо это понимала, и хоть у ней кровью
сердце обливалось, но она все-таки продолжала его забавлять подобным образом. Мари, все время, видимо, кого-то поджидавшая, вдруг как бы вся превратилась в слух.
На дворе послышался
легкий стук экипажа.
— А это штука еще лучше! — произнес доктор как бы про себя и потом снова задиктовал: — Правое ухо до половины оторвано;
на шее — три пятна с явными признаками подтеков крови;
на груди переломлено и вогнуто вниз два ребра; повреждены
легкие и
сердце. Внутренности и вскрывать нечего. Смерть прямо от этого и последовала, — видите все это?
Вот про царей говорят, что царям больно жизнь хороша, а на-ка, попробуй кто, — так не понравится, пожалуй: руками-то и ногами глину месить
легче, чем сердцем-то о каком деле скорбеть!
Это маленькое затруднение, впрочем, нисколько не беспокоило молодых инженеров, возвращавшихся
на родину с
легким сердцем.
Но этого мало: как бы мстя за свою осьмнадцатилетнюю безнаказанность, бандит оставил по себе конкретный след, в виде организованной шайки, которая и теперь изъявляет готовность во всякое время с
легким сердцем рвать
на куски свое отечество 19.
На Тверской, например, существовало множество крохотных калачных, из которых с утра до ночи валил хлебный пар; множество полпивных ("полпиво" — кто нынче помнит об этом прекрасном,
легком напитке?), из которых сидельцы с чистым
сердцем выплескивали
на тротуар всякого рода остатки.
По небу, бледно-голубому, быстро плыла белая и розовая стая
легких облаков, точно большие птицы летели, испуганные гулким ревом пара. Мать смотрела
на облака и прислушивалась к себе. Голова у нее была тяжелая, и глаза, воспаленные бессонной ночью, сухи. Странное спокойствие было в груди,
сердце билось ровно, и думалось о простых вещах…
Та глубокая печаль, печаль о не своем горе, которая была начертана
на этом лице, была так гармонически слита с ее личною, собственною ее печалью, до такой степени эти две печали сливались в одну, не давая возможности проникнуть в ее
сердце, даже в сон ее чему-нибудь такому, что бы могло нарушить гармонию самопожертвования, которое она олицетворяла, — что при одном взгляде
на нее всякое страдание теряло свои пугающие стороны, делалось делом простым,
легким, успокаивающим и, главное, живым, что вместо слов: „как страшно!“ заставляло сказать: „как хорошо! как славно!“»
— Нет, — продолжал он вполголоса, — напрасно ты винишь меня, князь. Царь казнит тех,
на кого злобу держит, а в
сердце его не волен никто.
Сердце царево в руце божией, говорит Писание. Вот Морозов попытался было прямить ему; что ж вышло? Морозова казнили, а другим не стало от того
легче. Но ты, Никита Романыч, видно, сам не дорожишь головою, что, ведая московскую казнь, не убоялся прийти в Слободу?
— Ползай
на коленях и проси прощенья не у меня, а у этого честного человека, которого ты безвинно заставил вынести позор ареста и содержания в тюрьме… Которого ты лишил свободы и хотел лишить чести. Вымаливай прощенья у него… Если он простит тебя, то я ограничусь изгнанием твоим из моего дома и не буду возбуждать дела, если же нет, то и ты попробуешь тюрьмы, в которую с таким
легким сердцем бросил преданного мне и тебе человека…
Я — как фотографическая пластинка: все отпечатываю в себе с какой-то чужой, посторонней, бессмысленной точностью: золотой серп — световой отблеск
на громкоговорителе; под ним — ребенок, живая иллюстрация — тянется к
сердцу; засунут в рот подол микроскопической юнифы; крепко стиснутый кулачок, большой (вернее, очень маленький) палец зажат внутрь —
легкая, пухлая тень-складочка
на запястье.
Неизмеримая секунда. Рука, включая ток, опустилась. Сверкнуло нестерпимо-острое лезвие луча — как дрожь, еле слышный треск в трубках Машины. Распростертое тело — все в
легкой, светящейся дымке — и вот
на глазах тает, тает, растворяется с ужасающей быстротой. И — ничего: только лужа химически чистой воды, еще минуту назад буйно и красно бившая в
сердце…
Но и этого периода было совершенно достаточно, чтобы около каждого из Лаптевых выросла своя собственная баснословная легенда, где бессмысленная роскошь азиатского пошиба рука об руку шла с грандиозным российским самодурством, которое с
легким сердцем перешагивало через сотни тысяч в миллионы рублей, добытые где-то там,
на каком-то Урале, десятком тысяч крепостных рук…
Последние слова Раиса Павловна произнесла с опущенными глазами и
легкой краской
на лице: она боялась выдать себя, стыдилась, что в этом ребенке видит свою соперницу. Она любила Лушу, и ей тяжело было бы перенести слишком тесное сближение ее с Прейном, с которым, собственно, все счеты были давно кончены… но, увы! — любовь в
сердце женщины никогда не умирает, особенно старая любовь.
Привезенный олень явился апогеем торжества. Его освежевали, а мясо отдали поварам. Пир затевался
на славу, а пока устроена была
легкая закуска. Майзель с замиранием
сердца ждал этого торжественного момента и тоном церемониймейстера провозгласил...
Когда он успел туда прыгнуть, я и не видал. А медведя не было, только виднелась громадная яма в снегу, из которой шел
легкий пар, и показалась спина и голова Китаева. Разбросали снег, Китаев и лесник вытащили громадного зверя, в нем было, как сразу определил Китаев, и оказалось верно, — шестнадцать пудов. Обе пули попали в
сердце. Меня поздравляли, целовали, дивились
на меня мужики, а я все еще не верил, что именно я, один я, убил медведя!
Матвею становилось грустно. Он смотрел вдаль, где за синею дымкой
легкого тумана двигались
на горизонте океанские валы, а за ними мысль, как чайка, летела дальше
на старую родину… Он чувствовал, что
сердце его сжимается сильною, жгучею печалью…
Все провожали его в прихожую и говорили обычные слова так добродушно и просто, что эти слова казались значительными. Он вышел
на тихую улицу, точно из бани, чувствуя себя чистым и
лёгким, и шёл домой медленно, боясь расплескать из
сердца то приятное, чем наполнили его в этом бедном доме. И лишь где-то глубоко лежал тяжёлый, едкий осадок...
Под звуками и движениями жизни явной чуть слышно, непрерывно трепетало тихое дыхание мая — шёлковый шелест молодых трав, шорох свежей, клейкой листвы, щёлканье почек
на деревьях, и всюду невидимо играло крепкое вино весны, насыщая воздух своим пряным запахом. Словно туго натянутые струны гудели в воздухе, повинуясь ласковым прикосновениям чьих-то
лёгких рук, — плыла над землёю певучая музыка, вызывая к жизни первые цветы
на земле, новые надежды в
сердце.
Экзамены были сданы, и мы переезжали
на дачу с
легким сердцем людей, исполнивших свой долг. Скромные размеры нашего движимого имущества произвели невыгодное впечатление
на нашего нового хозяина, который, видимо, усомнился в нашей принадлежности к касте господ. Впрочем, он успокоился, когда узнал, что мы «скубенты». Во всяком случае, мы потеряли в его глазах по крайней мере процентов
на двадцать. Другое неприятное открытие для нас заключалось в том, что под самыми окнами у нас оказался городовой.
— Как ваша фамилия, деточка? — обратился он ко мне тем же ласковым голосом, от звуков которого точно много
легче становилось
на сердце.
Он чувствовал, что жестоко обидел Матицу, и это было приятно ему, и
на сердце стало
легче и в голове ясней.
Рудин стоял, скрестив руки
на груди, и слушал с напряженным вниманием.
Сердце в нем билось сильно, и он невольно удерживал дыхание. Наконец ему послышались
легкие, торопливые шаги, и в беседку вошла Наталья.
Легче стало у него
на сердце, и пошел он в спальню, никак не воображая встречи, которая его ожидала.
Иван Карамазов учит: «Так как бога и бессмертия нет, то новому человеку позволительно стать человекобогом, даже хотя бы одному в целом мире, и с
легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится… Все дозволено». Мысли свои Иван сообщает лакею Смердякову, Смердяков убивает отца-Карамазова при молчаливом невмешательстве Ивана. Иван идет в суд доносить
на себя. И черт спрашивает его...
— Буду! — робко и смущенно прозвучал в ответ тихий Дунин голосок. И как-то
легче и радостнее становилось
на сердце одинокой девочки.
Кузьма Терентьев, как бы пораженный этим властным голосом обиженного им старика, без слов повиновался и ушел быстрыми шагами из монастырского двора.
На сердце у него стало
легче; он убедился, что Петр Ананьев жив. Прямо от Новодевичьего монастыря он направился в дом Салтыкова. Он хотел поговорить с Фимкой о месте у Дарьи Николаевны.
Все это, однако ж,
легче было говорить в чаду страсти, со слов надежды, нежели сделать. Кажется,
на душу его набегали уже нечистые своекорыстные намерения. Благородного, возвышенного Волынского нельзя было в нем узнать, так сети лукавых, его безрассудство и любовь опутали со всех сторон уж и
сердце его.